Неточные совпадения
— А вот ландыши! Постойте, я нарву, — говорил он, нагибаясь к траве, — те лучше пахнут: полями, рощей; природы больше. А сирень все около
домов растет, ветки так и
лезут в окно, запах приторный. Вон еще роса на ландышах не высохла.
К довершению всего, мужики начали между собою ссориться: братья требовали раздела, жены их не могли ужиться
в одном
доме; внезапно закипала драка, и все вдруг поднималось на ноги, как по команде, все сбегалось перед крылечко конторы,
лезло к барину, часто с избитыми рожами,
в пьяном виде, и требовало суда и расправы; возникал шум, вопль, бабий хныкающий визг вперемежку с мужскою бранью.
Бойкая рыжая лошаденка быстро и легко довезла Самгина с вокзала
в город; люди на улицах, тоже толстенькие и немые, шли навстречу друг другу спешной зимней походкой;
дома, придавленные пуховиками снега, связанные заборами, прочно смерзлись, стояли крепко; на заборах, с розовых афиш,
лезли в глаза черные слова: «Горе от ума», — белые афиши тоже черными словами извещали о втором концерте Евдокии Стрешневой.
Полежав немного, дядя приподнимается, весь оборванный, лохматый, берет булыжник и мечет его
в ворота; раздается гулкий удар, точно по дну бочки. Из кабака
лезут темные люди, орут, храпят, размахивают руками; из окон
домов высовываются человечьи головы, — улица оживает, смеется, кричит. Всё это тоже как сказка, любопытная, но неприятная, пугающая.
Лет десять ему было уж, Микитушке, как родитель его, наскучив одинокой жизнью и тем, что
в его богатом
доме без бабы пустым пахло, без прямой хозяйки все
лезло врознь, — вздумал жениться на бедной молоденькой девушке.
Она была нерасчетлива и непрактична
в денежных делах, как пятилетний ребенок, и
в скором времени осталась без копейки, а возвращаться назад
в публичный
дом было страшно и позорно. Но соблазны уличной проституции сами собой подвертывались и на каждом шагу
лезли в руки. По вечерам, на главной улице, ее прежнюю профессию сразу безошибочно угадывали старые закоренелые уличные проститутки. То и дело одна из них, поравнявшись с нею, начинала сладким, заискивающим голосом...
— А я знаю! — кричала она
в озлоблении. — Я знаю, что и вы такие же, как и я! Но у вас папа, мама, вы обеспечены, а если вам нужно, так вы и ребенка вытравите,многие так делают. А будь вы на моем месте, — когда жрать нечего, и девчонка еще ничего не понимает, потому что неграмотная, а кругом мужчины
лезут, как кобели, — то и вы бы были
в публичном
доме! Стыдно так над бедной девушкой изголяться, — вот что!
— У нас, евреев, это делается очень часто… Ну, и опять нужно знать, за кого она выйдет. А! Ее нельзя-таки отдать за первого встречного… А такого жениха тоже на улице каждый день не подымешь. Когда его дед, хасид такой-то, приезжает
в какой-нибудь город, то около
дома нельзя пройти… Приставляют даже лестницы,
лезут в окна, несут больных, народ облепляет стены, чисто как мухи. Забираются на крыши… А внук… Ха! Он теперь уже великий ученый, а ему еще только пятнадцать лет…
Приближалась весна, таял снег, обнажая грязь и копоть, скрытую
в его глубине. С каждым днем грязь настойчивее
лезла в глаза, вся слободка казалась одетой
в лохмотья, неумытой. Днем капало с крыш, устало и потно дымились серые стены
домов, а к ночи везде смутно белели ледяные сосульки. Все чаще на небе являлось солнце. И нерешительно, тихо начинали журчать ручьи, сбегая к болоту.
Жить становилось невыносимо; и шутовство пропало, не
лезло в голову. Уж теперь не он бил жену, а она не однажды замахивалась, чтоб дать ему раза. И старики начали держать ее сторону, потому что она содержала
дом и кормила всех. — "
В нашем званье все так живут, — говорили они, — а он корячится… вельможа нашелся!"
Все делалось как-то само собой — каждый гвоздь сам собой
лез в стену, песочек, глинка, известочка и прочая строительная благодать тоже сама собой тащилась с разных сторон к
дому, — и вдруг все это начнет расползаться
в разные стороны — тоже само собой.
Дом наполнился нехорошею, сердитой тишиною,
в комнату заглядывали душные тени. День был пёстрый, над Ляховским болотом стояла сизая, плотная туча, от неё не торопясь отрывались серые пушистые клочья, крадучись, ползли на город, и тени их ощупывали
дом, деревья, ползали по двору, безмолвно
лезли в окно, ложились на пол. И казалось, что
дом глотал их, наполняясь тьмой и жутью.
Я
лезла к ней по ее каменистым уступам и странное дело! — почти не испытывала страха. Когда передо мною зачернели
в сумерках наступающей ночи высокие, полуразрушенные местами стены, я оглянулась назад. Наш
дом покоился сном на том берегу Куры, точно узник, плененный мохнатыми стражниками-чинарами. Нигде не видно было света. Только
в кабинете отца горела лампа. «Если я крикну — там меня не услышат», — мелькнуло
в моей голове, и на минуту мне сделалось так жутко, что захотелось повернуть назад.
Было густо, и сад казался непроходимым, но это только вблизи
дома, где еще стояли тополи, сосны и старые липы-сверстницы, уцелевшие от прежних аллей, а дальше за ними сад расчищали для сенокоса, и тут уже не пáрило, паутина не
лезла в рот и
в глаза, подувал ветерок; чем дальше вглубь, тем просторнее, и уже росли на просторе вишни, сливы, раскидистые яблони, обезображенные подпорками и гангреной, и груши такие высокие, что даже не верилось, что это груши.
Я бесилась на самое себя, когда сидела у Вениаминовой. Что я там забыла? Зачем я
лезу? Неужто из-за того только, что Домбровичу вздумалось присоветовать мне посещать
дома, которые дают вам положение
в свете? Отчего я никогда хорошенько не пораздумаю о том, что, может быть,
в свете на меня смотрят как на выскочку. Я вошла
в петербургский свет через мужа. У Николая очень хорошее родство, это правда. Но мне самой нужно почаще напоминать о себе, а то меня как раз и забудут.
Было уже за полночь, когда он заметил, что над стадом
домов города, из неподвижных туч садов, возникает ещё одна, медленно поднимаясь
в тёмно-серую муть неба; через минуту она, снизу, багрово осветилась, он понял, что это пожар, побежал к
дому и увидал: Алексей быстро
лезет по лестнице на крышу амбара.
Встречу им подвигались отдельные
дома, чумазые, окутанные тяжёлыми запахами, вовлекая лошадь и телегу с седоками всё глубже
в свои спутанные сети. На красных и зелёных крышах торчали бородавками трубы, из них подымался голубой и серый дым. Иные трубы высовывались прямо из земли; уродливо высокие, грязные, они дымили густо и черно. Земля, плотно утоптанная, казалась пропитанной жирным дымом, отовсюду, тиская воздух,
лезли тяжёлые, пугающие звуки, — ухало, гудело, свистело, бранчливо грохало железо…
Яков Потапович сидел над латинской книгой, но ему не читалось. Появление этих «новых людей»
в княжеском
доме, казалось ему, должно быть непременно началом какого-нибудь несчастия. Он гнал от себя эти мысли, а они упорнее и упорнее
лезли ему
в голову. Сон, виденный им месяц тому назад, приходил ему почему-то на память.
Леандров (один). Дочь приказного!.. Неважный ремиз: рука сына разом сотрет его. Не
в чины же ему
лезть через жену!.. С другой стороны, сколько достоинств! Хороша собой, воспитана, умна, а пуще всего добра, как ангел; все
в доме барышней не нахвалятся. Я сам влюблен
в нее без памяти. Да и то сказать, сколько ни доискивался приказной родни, не отыскал никакой — круглая сирота! Тем лучше.
Вид несчастья сближает людей. Забывшая свою чопорность барыня, Семен и двое Гаврил идут
в дом. Бледные, дрожащие от страха и жаждущие зрелища, они проходят все комнаты и
лезут по лестнице на чердак. Всюду темно, и свечка, которую держит Гаврила-лакей, не освещает, а бросает только вокруг себя тусклые световые пятна. Барыня первый раз
в жизни видит чердак… Балки, темные углы, печные трубы, запах паутины и пыли, странная, землистая почва под ногами — всё это производит на нее впечатление сказочной декорации.